А смертным власть дана любить и узнавать,
Для них и звук в персты прольется!
Осип Мандельштам
I
Поляна во взрывных воронках на берегу лесного озера. МАНФРЕД стоит на берегу. ЗИГФРИД плавает.
МАНФРЕД. Красивые белые кувшинки.
ЗИГФРИД. Я не знаю, куда плыть!
МАНФРЕД. Плыви на мой голос.
ЗИГФРИД подплывает.
ЗИГФРИД. Это было непросто.
МАНФРЕД. Почему?
ЗИГФРИД. Ты молчал.
МАНФРЕД. Я смотрел, как ты плыл. Ты плыл красиво. Как лебедь. Как облако. (озарено) Как облако в форме лебедя.
Манфред вытирает Зигфрида белым полотенцем. Помогает надеть льняную рубаху и штаны. Зигфрид протирает стеклянный глаз и вставляет его в глазницу.
ЗИГФРИД. Как думаешь, это когда-нибудь кончится?
МАНФРЕД. Ты же сам это начинаешь. Вот и сейчас.
ЗИГФРИД. Они будут пользоваться нами до тех пор, пока ничего не останется.
МАНФРЕД. Разве это тебя умаляет?
ЗИГФРИД. Нет. Скорее умиляет.
МАНФРЕД. В конце концов, какая разница, где ты встретишь своих?
ЗИГФРИД. А ты сам не хочешь искупаться? Скоро начнется, а ты будешь сидеть и чесаться.
МАНФРЕД. Ночь – моя единственная возможность не играть роль. А ты гонишь меня переодеваться.
ЗИГФРИД. Просто в прошлый раз ты ворочался.
МАНФРЕД. Ты прекрасно знаешь, что меня выводят из себя картавые. Им стоило бы научиться читать про себя.
ЗИГФРИД. Хорошо еще, что помимо ворчания они не слышат твоего запаха.
МАНФРЕД. Ну и слава небу, если они не знают, как пахнет война.
ЗИГФРИД. Мы когда-то умирали за это.
Пауза. Пролетает бомбардировщик и сбрасывает в озеро бомбы. На озере поднимаются волны, но взрыва не следует. Бомбы вплывают, как воздушные шарики.
Идет снег. Все сильнее и сильнее. Снежинки тают в воде.
МАНФРЕД. Какие красивые кувшинки.
ЗИГФРИД. Что ты имел в виду, когда сказал, что я сам это начинаю? Что это? Что ты имел в виду?
МАНФРЕД. Войну, разве нет?
ЗИГФРИД. Это-то я понял – но почему?
МАНФРЕД. Потому что в твоей героической голове есть «это» и «то», «они» и «мы», «сегодня» и «завтра».
ЗИГФРИД. В твоей героической голове все то же самое.
МАНФРЕД. Да, но я не горжусь этим.
ЗИГФРИД. Это не спасает тебя от того, чтобы идти со мной через запятую.
МАНФРЕД. (стряхивает снежинки с плеч Зигфрида) Я иду с тобой. Чего еще тебе нужно?
ЗИГФРИД. Когда мы были героями, нам не давали медали.
МАНФРЕД. И это все? Все, чего тебе не достает? Я целую твои латы, а ты думаешь о медалях? Женщины с большими глазами в стеклышках льют по тебе слезы, а ты думаешь о жалких железках?
ЗИГФРИД. Ты ничего не понимаешь. Железо прочнее бумаги, Манфред.
МАНФРЕД. А память прочнее железа, Зигфрид.
ЗИГФРИД. Так мы никогда не поймем друг друга.
МАНФРЕД. (под нос) Понимание – не залог близости.
Лес начинает шуметь. Кричат птицы.
Скоро начнется!
Садятся. Манфред утирает слезу.
На озере появляется Оделия. Одета в белое в черных болезненных пятнах. Она танцует на поверхности воды танец буто с элементами балетных па, перепрыгивая с бомбы на бомбу, с кувшинки на кувшинку.
ЗИГФРИД. (шепотом) Когда я смотрю на нее, мне становится жарко. Она тонкая, как острие клинка.
МАНФРЕД. Я хотел бы быть таким же острым, как твой клинок, чтобы поранить тебя. Я бы прочел о тебе все саги, если бы разучился читать.
ЗИГФРИД. Книги нужны тем, кто не умеет читать язык тела.
МАНФРЕД. Ты становишься красноречивее, когда смотришь на нее. А я – когда касаюсь тебя.
Танец Оделии.
Манфред кладет руку на голую щиколотку Зигфрида.
МАНФРЕД. Всплески, вспышки, всполохи…
От нас остались только имена.
Они, как снег, растают и оставят привкус. Знаешь,
как бывает после детских сновидений.
А мне, мой милый, сны не снятся вечность.
Но я не говорю, а ты не спросишь. Не до снов.
Все, что мне дорого, на расстоянье, на котором
все четко видно, но не дотянуться. Ореол
герою нужен, чтобы проклинать
геройский путь от тьмы до тьмы –
от колыбели до могилы – даже больше:
и за могилой, не найдя покоя, проклинать.
Зачем мне имя, что мне делать с ним,
когда любовь так далека и недоступна?
Зигфрид,
нет, тебя я не виню.
Злой рок меня сподобил полюбить тщету
и безотрадность.
Я – герой-ничтожество.
Таких – не любят. От таких бегут.
Все мужество я направляю на улыбку,
когда мне хочется рыдать, а это
случается, как солнце, каждый день,
случается, когда ты рядом, ждешь и спишь,
случается сейчас, случается сейчас, мой Зигфрид.
Ты… ты – герой! Тебя никто не может победить.
А я сражен. Но я не сетую на участь.
Кому-то ведь не достается ничего,
а я могу держать тебя за щиколотку, верить
что так смогу себя разрезать до конца,
чтоб сердце взорвалось и вырвалось. И верить,
что смерть в посмертии дарует сладкий сон,
в которым мы с тобою вместе скачем
на вражескую конницу, держась
так близко, как доселе ни одни
любовники в постели не сплетались.
МАНФРЕД. Слышишь?
Манфред убирает руку. Оделия рассеивается вдали. Зигфрид начинает натирать доспехи пемзой.
ЗИГФРИД. Да, извини. Ты говорил… что-то о сладком предчувствии боя, да? Эх, я бы дорого дал, чтоб еще раз хоть на минутку ощутить его! Тем более с тобой! О, Манфред! Я не встречал надежнее товарища, чем ты. Да, сладость боя… Ничто не сравнится с этим чувством! Даже любовное напряжение. А я, мой милый друг, с этим напряжением знаком не понаслышке. (смотрит на Манфреда) Да ты бледен! Поэтический дух выжал из тебя все силы! Тебе вредны такие речи.
МАНФРЕД. Из таких речей рождаются инфаркты.
ЗИГФРИД. Побереги себя, ведь впереди целая вечность. Сколько еще предстоит преодолеть, кто знает, вдруг за углом уже нас поджидает враг и только ждет, чтоб уличить момент, когда мы расслабимся. Поэтому нам нужно…
МАНФРЕД. (сжимает голову рукам) Остановись… Прошу, остановись.
ЗИГФРИД. Да что с тобой сегодня?
МАНФРЕД. Сегодня? Нет, ты сам сказал про вечность! В вечности «сегодня» нет. Ты можешь отложить свои любимые доспехи и выслушать меня?
ЗИГФРИД. (в недоумении откладывает пемзу) Да, говори, конечно.
Манфред встает, подходит к сухому дереву у воды, наклоняется, трогает рукой воду, умывает лицо. Зигфрид не отводит от него взгляда.
МАНФРЕД. Куда ты несешься? Зачем натираешь доспехи? На что ты себя тратишь, великий воин? Я так много хочу сказать, а у меня так мало слов! (ломает сучья) У нас есть только те враги, которые есть, и только те любови, которые есть. А я так много хочу сказать, но чтобы говорить, мне нужно вспоминать тебя! (закрывает глаза)
Меня измучила тоска, мой Зигфрид.
Ты пойми простую вещь. Я пуст.
Пауза
Представь пустую залу в замке. Ну?
Представил? Ничего в ней нет.
Столов и стульев, окон и дверей.
Ни люстры, ни камина – ничего.
Но есть воспоминание о том,
что где-то там в углу, в зловещей темноте
таится нечто. Что-то спрятано в углу.
Оно не движется, не светит, не звучит,
но точно существует. Может, наблюдает.
Мысль об этом, если честно, в сердце
вселяет ужас. Жутко, но и глаз не оторвать.
И если я смогу преодолеть свой страх,
напрячь все силы, чтобы вспомнить и
приблизиться, и, наконец, узнать,
то я умру.
От этой мысли – умереть –
мне сладко и свободно. Может, как тебе,
когда ты фантазируешь о битве. Но потом
приходит мысль: а вдруг я не смогу?
Вдруг страх окажется сильнее? Вдруг судьба
не даст мне власти над собой и я спасую?
Что тогда?
И можно ли поверить в то, что от меня,
несчастного, конечного, пустого существа
зависит смерть? А если я могу – то почему,
мне выбор дан и взгляд на темный угол?
Манфред подходит к Зигфриду, затмевая собой лунный свет. Он шепчет Зигфриду.
А я смотрю в него уже давно. Я полюбил его.
Он хочет, чтобы мы заполнили друг друга.
Этот угол.
Но между мной и ним стена – мой страх –
не знаю, чувствовал ли ты его когда-нибудь,
мой Зигфрид, –
не страх потери, нет, а ужас быть собой.
Который порождает пустоту и смерть. А смерть,
как видишь, до сих пор ночует в спальнях.
Иначе, от кого мы получаем письма в виде бомб?
ЗИГФРИД. Я думаю, это предупреждения.
МАНФРЕД. Что? Как? Предупреждения? Да брось!
Тогда вся жизнь только из них и состоит!
Нет, эти бомбы созданы из ненависти и печали.
И угадай, какой ингредиент кому принадлежит.
ЗИГФРИД. Ты что – про нас с тобой?
МАНФРЕД. Про всех.
Мы все – ключи, висящие на связке. Наши
души могут двери отпирать. Но мы
их тратим на защиту замков.
ЗИГФРИД. Ну допустим. Хорошо. И что ты предлагаешь?
МАНФРЕД. Я скажу, но ты не уводи глаза.
ЗИГФРИД. Скажи.
МАНФРЕД. Скажу,
что я тебя люблю.
ЗИГФРИД. И я тебя люблю – как друга, как соратника, как брата по несчастью…
МАНФРЕД. (перебивает) Нет, нет, нет!
Ведь я люблю тебя, как сон, как совесть, как само несчастье.
ЗИГФРИД. Как можно полюбить несчастье, если это зло?
МАНФРЕД. Ты слишком увлечен добродетелью, Зигфрид. А я предлагаю тебе любовь.
Зигфрид усмехается и мучительно долго и пристально смотрит на Манфреда.
ЗИГФРИД. Как же ты не понимаешь, Манфред?.. Чтобы такие, как ты, могли любить, такие, как я, должны убивать.
II
Бомбардировка. Манфред будит Зигфрида и, укрываясь от взрывов, помогает ему донести доспехи и меч в лесную чащу, в укрытие. Спустя несколько минут все стихает.
ЗИГФРИД. Они же не могут нас вот так взять и убить?
МАНФРЕД. Почему же?
ЗИГФРИД. Потому что без нас их не станет.
МАНФРЕД. Ты думаешь, те, кто сбрасывает эти бомбарды, знает о нашем существовании?
ЗИГФРИД. Ну они точно знают тех, кто знает нас.
МАНФРЕД. Неужели у тебя никогда не было общих знакомых с теми, кого ты убивал?
ЗИГФРИД. Я всегда смотрел в глаза, когда убивал.
МАНФРЕД. А в чем разница? Неужто в момент удара ты просил прощения?
ЗИГФРИД. Я видел смерть. А эти – не видят. Может, никогда не видели. Разве можно убивать того, кто спит?
МАНФРЕД. Я не спал.
ЗИГФРИД. Ты никогда не спишь.
МАНФРЕД. Усталость души нельзя насытить сновидениями.
ЗИГФРИД. Но тело должно отдыхать, Манфред. Поэтому я, с твоего позволения, досплю. А ты… (засыпая) А ты храни мой сон. Ты же знаешь, как я боюсь змеи. Вдруг она подстережет меня, когда я не буду готов. Это важно, важно чтобы кто-то…
Зигфрид спит. Манфред гладит Зигфрида по длинным волосам и по спине.
МАНФРЕД. Спи, спи, мой Зигфрид… Я буду охранять твой сон.
К Манфреду подходит слепой старик с палкой и в мягком черном берете «под Альбрехта Дюрера». Это Фауст.
ФАУСТ. Я слышал шум и шорох. Кто здесь?
МАНФРЕД. Тот, кого не быть здесь не могло. Я Манфред, без роду и племени. А ты? Откуда и куда идешь?
ФАУСТ. Давно никто не спрашивал мое имя, и завтра я бы наверняка его уже забыл, если бы не ты. Меня зовут Фауст. Когда-то я был при обществе и месте, но сейчас мой путь – скитания.
МАНФРЕД. Тогда прошу пожаловать в наш узкий круг. Мы все скитальцы. Я и Зигфрид – слышишь, как он тихо спит? Так спят младенцы на грудях у матерей.
ФАУСТ. Я слышу все, и вижу ничего. Небо не наградило меня красивой смертью в свете лет. С тех пор, как оно отказалось от меня, я скитаюсь, как Вечный жид, но вокруг все одно, и потому мне кажется, что я хожу по кругу. Изредка встречаю путников, но все они неразговорчивы. Мне звезды светят, чтобы я не забывал о темноте. И люди бродят, чтобы я не забывал о пустоте.
МАНФРЕД. Давно ли ты ослеп?
ФАУСТ. До неприличия. Кто знает, может, я таким родился? Обрывки памяти – всего лишь наваждения и сны. Я им не верю и бреду на звук. (стучит палкой по стволам деревьев) Почему столь достойные мужи сидят в лесу? Вы не похожи на разбойников.
МАНФРЕД. Нет, если мы и крали у людей, только их время. Мы побратимы памяти. Только вот Зигфрид – великий воин и герой, а я – его ничтожный пес.
ФАУСТ. Впервые слышу, чтобы псы разговаривали.
МАНФРЕД. О, такое случается и довольно часто, когда у кого-то есть то, что псу очень нужно.
ФАУСТ. И чего же у тебя нет?
МАНФРЕД. У меня нет его глаз, его рта, его ушей, его рук. (проводит тыльной стороной ладони по лицу Зигфрида) У меня нет его лица и его сердца.
ФАУСТ. Подумать ли! Если бы у тебя было все это, что же тогда осталось бы от тебя самого?
Манфред встает, подходит к Фаусту и забирает его палку. Как клюшкой, замахивается ею для удара, но опускает руку и возвращает палку.
МАНФРЕД. От меня осталось бы удовольствие. Голое наслаждение.
ФАУСТ. Ты можешь наслаждаться желанием, что у тебя есть. Желать того, что имеешь, и не желать того, что не имеешь — вот счастье, говорят.
МАНФРЕД. Если бы мой бог был богом танца, я бы танцевал. А был бы он богом полета – я бы летал. Но мой бог учил меня эгоистическому служению. И потому я пес.
Манфред садится возле Зигфрида. Фауст облокачивается на дерево и отдыхает стоя.
ФАУСТ. Все боги на одно лицо. Правда, я уже не помню, какое. А впрочем, если бы и вспомнил, что толку.
МАНФРЕД. Возлюбленная Зигфрида тоже слепа.
ФАУСТ. Вот как бывает.
МАНФРЕД. Больше всего на свете он жалеет, что не может предстать пред ней в сиянии доспехов. Но все равно он полирует их до блеска.
ФАУСТ. Кто знает, может быть, однажды этот свет распорет мрак ножом.
МАНФРЕД. Я не ослышался, старик? Уж не рассчитываешь ли ты на то, что к тебе вернется зрение?
ФАУСТ. Я столько видел, Манфред, что от меня уж нечего скрывать.
Светает. Зигфрид просыпается.
ЗИГФРИД. Мне снился бой у крепости на море. Нас была сотня против двадцати у них. Пусть не в первой было идти за смерть, но вот во сне мне отчего-то стало страшно. Я все не мог понять, в чем дело. Воины мои были полны огня, мой конь храпел и мылился, и рвался в бой, но сердце изменяло. И тогда я оглянулся и увидел позади тебя, мой Манфред. Ты скакал, не видя впереди, твой взгляд блуждал по крупу моего коня. Я понял вдруг, что смотрю на твой тонкий стан в последний раз, и оттого мне было страшно за тебя и горько на душе.
МАНФРЕД. Я хотел бы умереть за тебя, но лишен такого дара. Эх! Сжечь бы все страницы с именем моим!
Возглас Манфреда выводит Фауст из дремоты.
ЗИГФРИД. Ах, какое тихое сегодня утро! Как всегда – после бомбежки. Манфред, кто это с тобой?
МАНФРЕД. Знакомься, Зигфрид: это Фауст, путник. Фауст, это Зигфрид, воин. (Зигфриду) Фауст, как и мы, заблудший персонаж чужого сновиденья. Бродит, не находя пристанища. Я предложил ему составить нам компанию на день.
ФАУСТ. Премного благодарен. И надеюсь, я не слишком обременю вас своим присутствием.
Зигфрид подходит к Фаусту и поднимает руку на манер копья.
ЗИГФРИД. Мы рады гостям! А непрошеным – вдвойне!
ФАУСТ. Я слышу в этом слове горестное эхо. Но что за голос. Мы могли где-то видеться? Скажи, ты знавал меня прежде? Я стар, увы, глаза меня давно подводят.
ЗИГФРИД. Возможно, ты был воином?
ФАУСТ. Боюсь, что кроме скальпеля, я не держал оружия в руках.
ЗИГФРИД. Ты был военным медиком?
ФАУСТ. Нет, но я препарировал людей, которые искали смерти.
ЗИГФРИД. Тогда навряд мы где-либо пересекались. Я шел за славой, и всегда она ждала меня, как сына. И даже если бы меня убили, ни одна рука мужчины не решилась бы коснуться моего тела под угрозой ада.
ФАУСТ. В твоих речах я слышу неутомимую страсть к бою. Так может, повоюем? Пусть для железа я стар, но есть другие способы. (достает из-под плаща шахматную доску) Сыграем?
ЗИГФРИД. Что это? Я, помнится, всю жизнь играл лишь на костях.
ФАУСТ. Для опытного полководца тут все просто. Нужно захватить в плен чужого короля.
ЗИГФРИД. А может Манфред поиграет за меня? А я понаслаждаюсь зрелищем? А, Манфред?
Манфред, стоящий весь диалог отстраненно, подходит к доске. Далее, пока Фауст и Манфред играют в шахматы, Зигфрид натирает доспехи.
МАНФРЕД. Отчего бы нет? Я знал эту игру.
ФАУСТ. Прекрасно! (расставляя фигуры) Только это необычные шахматы.
МАНФРЕД. В чем необычность?
ФАУСТ. Нельзя повторять ходы за соперником.
МАНФРЕД. То есть?
ФАУСТ. Очень просто. Если я, допустим, походил слоном, ты должен ходить строго другой фигурой.
МАНФРЕД. (подумав) Но ведь если ты будешь ходить только пешками, я потеряю коня.
ФАУСТ. Ты неизбежно потеряешь коня. Вопрос лишь в том, что ты получишь за него.
ЗИГФРИД. Не помню дня трагичнее, чем день, в который я лишился своего коня. (пытается застегнуть поножи) Манфред, помоги мне…
Манфред не реагирует.
ФАУСТ. Что конь… Однажды я лицезрел, как человек поставил кольцо, в котором заключалась его судьба, и проиграл. И кстати, играл он белыми.
МАНФРЕД. Что это было за кольцо?
ФАУСТ. Не знаю имени, какое-то душехранилище. Владелец был уверен, что кольцо исполняет желания. Точнее, черный камень в нем.
МАНФРЕД. И что он мог выиграть?
ФАУСТ. Как что? Женщину, конечно.
МАНФРЕД. Но почему он не попросил ее у кольца?
ФАУСТ. Кто знает? Может быть, кольцо умело исполнять не все желания… Кто знает?..
МАНФРЕД. А что с тем бедолагой стало без судьбы?
ФАУСТ. Должно быть, стал заложником себя. Своих тревог, смятений, грусти.
МАНФРЕД. А как жить тем, кто никогда не примерял кольца?
ФАУСТ. А нет кольца – нет искушений.
Манфред и Фауст увлечены игрой. Зигфрид уходит незамеченным.
Зигфрид один. Стоит над озером и бросает камни.
ЗИГФРИД. До вечера еще так долго… вечность.
Оделия, как жаль, что ты слепа!
Я бы предстал перед тобой в сиянии доспехов!
Ты бы прозрела, если бы увидела меня
хоть на мгновенье. Боже, дай ей зрение на миг!
Я им воспользуюсь, ведь знаю время, как никто.
В бою непобедим, кто знает время.
Ах, как жестока жизнь, если она лишает нас того,
с чьей тени мы готовы пить живую воду!
Мы кормимся желанием, если оно
несбыточно. А самые обильные желания –
трагичны….
(срывает кувшинку)
Вот бы мне волшебное кольцо!
Тогда бы мы сплелись, как две змеи, телами:
ее упругий, тонкий, гибкий стан
и мой металл на мышцах.
Мы взглядами б сплелись. Я бы заворожил ее
сиянием и славой…
(бросает кувшинку в воду, оборачивается на Манфреда)
Предатель Манфред. Как легко
он променял меня на старика!
Им есть о чем поговорить, им есть…
Ах, вот бы мне кольцо! Быть может,
старик не так уж прост, старик скрывает…
МАНФРЕД. Шах.
ФАУСТ. Скажи мне, Манфред, правильно ли я посчитал: моя защита неизбежно падает? Твой конь играет ключевую роль.
МАНФРЕД. Кажется, все так.
ФАУСТ. (в блаженстве) Ах, неужели? Неужели вот – тот самый день? И кто бы мог подумать, что вот так! А впрочем, как же еще это могло быть?..
МАНФРЕД. О чем ты, Фауст?
ФАУСТ. (держа в руке пешку) Ты думал, Манфред, чем мы отличаемся от них?
МАНФРЕД. Ими – играют. Мы – играем.
ФАУСТ. Они уверены, что каждый ход их – делается из необходимости. И делается ими. Они полны иллюзией свободы. Она дарует им уверенность, что это все они, что они живые. (утирает слезу) А потом оказывается, что хуже и не придумаешь. Так бывает, Манфред.
МАНФРЕД. Фауст, я тоже жил жизнь.
ФАУСТ. Прости, расчувствовался. Все же, это повод. Давай доделаем свои ходы. Я не хочу, чтоб эта партия прервалась полусловом.
Подходит Зигфрид. Фауст и Манфред делают ходы.
ЗИГФРИД. Сейчас начнется, Манфред.
МАНФРЕД. Да… иду-иду. Шах.
ЗИГФРИД. Мне нужно, чтобы ты кое-что сделал для меня.
МАНФРЕД. (не отвлекаясь от доски) Я все начищу, Зигфрид, как всегда….
ФАУСТ. Его игра завоевала. Ты как воин можешь Манфреда понять.
ЗИГФРИД. Да, я хотел спросить. Кто стал владельцем проигранного, ну, того кольца?
ФАУСТ. А… Боюсь, что вся эта история кончается на мне. Все потому, что я не знаю. Такие кольца прокляты. Владельцы их мечтают избавиться от них.
ЗИГФРИД. Проклятия воздействуют на тех, кто в них верит.
ФАУСТ. И на тех, кто с ними тягается, мой дорогой. А куда вы зовете Манфреда, если не секрет?
ЗИГФРИД. Увидеть Оделию. Сейчас полетят бомбы, и она начнет свой танец. Вы можете составить нам компанию.
ФАУСТ. Если вы побудете моими глазами, дорогие друзья.
МАНФРЕД. Мат.
ФАУСТ: (со слезами на глазах) Ах… Поздравляю вас, мой мальчик. Я ждал этого момента вечность. Жаль, нет вина, я бы желал отметить. А хотите шутку? Давным-давно повстречался мне на пути некто Фальстаф. Человек масштабной наружности и весьма внушительного телосложения. Так вот он сказал: «Дано мне тело, что мне делать с ним – таким округлым и таким моим?» Сказал и расхохотался, придерживая живот.
Опускается ночь. Лунные камни освещают озеро. Зигфрид, Манфред и Фауст на берегу.
ЗИГФРИД. Сейчас начнется! Начинается!
Пролегает бомбардировщик и сбрасывает в озеро бомбы. На озере поднимаются волны, но взрыва не следует. Бомбы поднимаются в небо, как воздушные шары.
ФАУСТ. А что это, а что это за шум?
МАНФРЕД. (шепотом) Это поют ранимые души. Мы долго учились видеть ангелов в бомбах.
ФАУСТ. Как все же сладок горький человеческий удел.
На озере появляется Оделия. Одета в белое в черных болезненных пятнах. Она танцует на поверхности воды танец буто с элементами балетных па, перепрыгивая с бомбы на бомбу, с кувшинки на кувшинку.
ЗИГФРИД. Она!
ФАУСТ. Оделия? Я вижу белое пятно. Я вижу! И оно все четче.
ЗИГФРИД. Поверь, старик, ты ничего не видишь.
ФАУСТ. А кто это, там – сбоку в черном?
МАНФРЕД. Где?
ФАУСТ. Дама в овальной шляпе, видишь? В черном…
МАНФРЕД. Какая дама? Зигфрид, видишь?
ЗИГФРИД. О чем ты? Слепота – залог иллюзий.
ФАУСТ. …из рода – церковных ведьм.
ЗИГФРИД. Ах, этот танец… С каждым днем пленительней и слаще!
МАНФРЕД. Зигфрид, ты – распущенный цветок.
ЗИГФРИД. Дай насладиться. Не шуми…
Танец Оделии.
III
Зигфрид и Манфред сидят спина к спине. В стороне Фауст ходит вдоль озера и трогает дно палкой.
ЗИГФРИД. Ты говорил, что любишь меня, Манфред. Все еще?
МАНФРЕД. Моя любовь не знает времени, как это место.
ЗИГФРИД. И ты готов ради меня пойти на все?
МАНФРЕД. Моя любовь сильнее жажды жизни, Зигфрид.
ЗИГФРИД. Я чувствую, кольцо у старика. Убей его.
МАНФРЕД. Зачем... Зачем тебе кольцо?
ЗИГФРИД. Хочу, чтобы Оделия прозрела. Я хочу, чтобы она увидела меня!
МАНФРЕД. Но если у него кольцо, то почему себя не сделает он зрячим?
ЗИГФРИД. Фауст – старый дурак и начитался умных книг. Разве не понимаешь, он не считает свои желания достойными такого кольца! А я никогда не гнушался ими. Я всегда получал то, что хотел.
МАНФРЕД. Но почему ты просишь об этом меня?
ЗИГФРИД. Я воин, а не убийца.
МАНФРЕД. Но ведь и я не убийца.
ЗИГФРИД. Убийство ради любви прощается на небесах.
МАНФРЕД. О, боги! О каких небесах ты говоришь, когда мы там, где неизвестен низ и верх?
ЗИГФРИД. Тем более! Откуда ты знаешь местный закон? Быть может, мы в том мире, где убийство – это первое благо?
МАНФРЕД. Но зачем именно убивать? Почему его нельзя ограбить?
ЗИГФРИД. Я бы не потерпел, если б мой близкий друг прослыл вором.
МАНФРЕД. Но можно ж попросить.
ЗИГФРИД. Нет, Зигфрид никогда и никого не просит ни о чем. Лишь Манфреда – помочь с доспехами. И только.
Пауза. Зигфрид достает кинжал и отдает Манфреду.
ЗИГФРИД. Вот тебе кинжал. Уведи старика в лес под предлогом.
МАНФРЕД. Каким?
ЗИГФРИД. Мой Манфред, ты поэт, придумаешь каким. А я пока посплю. Ночь будет длинная, как мой кинжал, я полагаю.
Манфред один; рассматривает кинжал на свет. На заднем плане спит Зигфрид. Луна сверкает на его начищенных доспехах.
МАНФРЕД. (кинжалу) Тобой разрезать можно целый мир:
Луну на половинки, человека, тишину.
Ты знаешь то, чего я не постиг, на деле:
ты знаешь тайну человеческого тела.
Так расскажи, как бьется сердце, как
сжимаются от страха легкие, как печень
шалит и вырабатывает желчь при гневе –
как?
Я бы хотел узнать, чтоб стать тебе подобным –
стремительным, уверенным, холодным.
Чтоб человеческое позабыть и резать языки
у книг, в которых упомянут Манфред.
Пауза
Я ненавижу одиночество и одинок. А кто
не любит одиночество, не любит и свободу.
Свободу люди ищут, чтобы стать собой.
Я долго был собой, что толку? Я готов
пожертвовать свободой для любви.
Оглядывается на Зигфрида.
Ты знаешь, твой хозяин – монстр и мертвец.
Я полюбил того, кто ненавидит мир живых.
И безответная любовь – любовь к покойнику.
Его устроит только жертва. Он не любит
меня и никогда не сможет разглядеть.
Ты лезвием мне освещаешь путь любви,
и мой удел – принять, что он багровой колеей
совпал с дорогой скорби.
Так свети мне горе!
Манфред и Фауст в лесу.
ФАУСТ. (пересиливая одышку) Зачем так далеко, и что чудесного ты мне покажешь, если я не вижу собственной руки?
МАНФРЕД. Еще чуть-чуть, терпенье, Фауст. Скоро мы выйдем на поляну.
Выходят на поляну.
МАНФРЕД. Дыши, старик. Мы, наконец, пришли. Я обещал тебе явить лесное чудо – вот оно. В руке моей кинжал, он предназначен для тебя, но я тебя спасаю. Лишь срежу клок волос и отпущу. Вот так. Ах да, прошу, ответь на два вопроса. Первый. У тебя есть то кольцо, в которое заложена судьба?
ФАУСТ. Нет, этого кольца не существует, Манфред. Историю я выдумал, чтобы вас поразвлечь, не более.
МАНФРЕД. Если я обыщу тебя, я не найду кольца?
ФАУСТ. Все, что найдешь – твое, но вот кольца у меня нет. Я пуст. А! Разве что… (шарит рукой по карманам) Вот – порошок. Черничный яд. Он убивает быстро, но перед смертью дарит чувство счастья. (отдает порошок Манфреду) Мне кажется, тебе он пригодится. Я давно ношу его с собой, но не решаюсь.
МАНФРЕД. Почему?
ФАУСТ. Такое дело, Манфред, я бы хотел встретиться со смертью в здравом уме. Я помню, у тебя еще один вопрос.
МАНФРЕД. Да. Что это за место, Фауст? Что за проклятие?
ФАУСТ. Это место, где мы ждем забвения. Но нас не отпускают.
МАНФРЕД. Кто?
ФАУСТ. Не кто, а что. Кем-то однажды написанные слова, рассказанные истории. Люди мечтают о вечности, однако не знают, какой ценой она им отплатит. Но это не проклятие, нет, мой мальчик. Проклятием любое место мы называем сами. Так может, это лучший из миров?
МАНФРЕД. Я понял. А теперь, прошу, уйди. Оставь лишь клок волос.
ФАУСТ. (задумчиво) Уйду. Но прежде расскажу. А ты послушай.
Я доктор Фауст. В честь меня
назвали бомбу, чтоб она
все время падала и чтоб земля
была бела, как кожа тех,
кто эту бомбу называл.
Она стирает все, что мы смогли,
что выдается из земли,
что двигается, дышит, хочет,
мечтает, плачет и хохочет.
Я мору крестным стал отцом,
и пó миру течет пока
струей кровавая река,
мне не найти покоя в нем.
Так плачет Фауст.
А теперь, мой мальчик, состригай.
Фауст снимает берет и обнажает жидкие волосы. Манфред приближает к Фаусту кинжал. Фауст хватает руку Манфреа и резким движением перерезает себе горло.
Манфред бросает кровавый кинжал и берет Фауста на грудь Зигфрида. Зигфрид просыпается.
МАНФРЕД. Я не нашел при нем кольца.
ЗИГФРИД. А ты внимательно искал?
МАНФРЕД. Теперь я знаю его одежду не хуже твоего лица.
ЗИГФРИД. (вытирает кинжал и убирает в ножны) Жаль, очень жаль… А то мне было уж приснилось, как мы танцуем с Оделией под звуки органа…
МАНФРЕД. Не расстраивайся, Зигфрид. Я придумал, как тебе помочь. В лесу есть лодка. Я ее нашел, когда спешил к тебе. Когда Оделия будет исполнять свой танец, мы к ней приблизимся на расстояние руки.
ЗИГФРИД. (вскакивает) Ты гений, Манфред! Мой любимый друг! Приблизимся на расстояние руки… вот этой вот руки, которой я свергал врагов и нечестивцев, Манфред!
МАНФРЕД. Да, именно.
ЗИГФРИД. Она слепа, но может видеть телом и она услышит мой глубокий голос!
МАНФРЕД. Именно.
ЗИГФРИД. Так что ж мы ждем! Поплыли сей же час!
МАНФРЕД. Куда? За страстью ты забыл, что поздний час и танец будет только завтра.
ЗИГФРИД. (ходит из стороны в сторону) Верно-верно. Мне надо начистить латы. Ты поможешь, Манфред?
Манфред не реагирует, глядя на гладь воды.
Манфред? Ты как будто грустен. Манфред.
МАНФРЕД. Жаль старика.
ЗИГФРИД. Зачем? Ты дал ему, чего он сам хотел. Давать другим того, чего они хотят, не всем нам удается.
МАНФРЕД. (про себя) Например, тебе.
ЗИГФРИД. Пора скрываться в лес, я слышу запах гари.
Ночь. Летят самолеты, жуткий гул от них. На их фоне слышно бормотание разных голосов. В лесу под деревом Манфред сидит возле спящего Зигфрида и гладит его по золотым локонам. Перед ним шахматная партия. Манфред закрывает уши, но никуда не может деться от навязчивого бормотания.
Рядом на ветку садится желна – дятел с красной головкой. Устанавливается тишина. Они смотрят друг на друга с Манфредом.
МАНФРЕД. Сменил траур на власть? Больше не плачешь по себе, теперь свободен?
Тишина
Кстати, спасибо за подарок. Только я всегда проигрываю сам себе. Не знаешь, что бы это значило? Проигрываю и никак не проиграю до конца.
Тишина
Здесь так темно, но ты все видишь, а меня вот ослепляет эта темнота. И оглушает эта тишина. Вот почему я не могу уснуть.
Тишина
Зачем вернулся? Хочешь посмотреть, как Манфред сторожит сон Зигфрида? Как Манфред ненавидит книголюбов? Как создаются новые сюжеты?
Дятел начинает стучать по дереву. Манфред вскакивает, шикает на птицу, но так, чтобы не разбудить Зигфрида. Дятел улетает.
IV
Утро, переходящее в день. Зигфрид просыпается и сразу же начищает доспехи, потом в задумчивости останавливается и начинает плакать. Манфред выходит из чащи.
МАНФРЕД. Что с тобой, любимый Зигфрид?
ЗИГФРИД. Мне снился сон. Впервые снился сон. Обычно я сплю мертвым сном, но вдруг сегодня… Мне снился бородатый мужичок, большой как черт, из головы его рос рог. Его глаза были глазами мудреца. Он нежно гладил мои локоны, как ты, пел колыбельную на незнакомом языке и кормил грудью. Его соски были большими, как у парнокопытного. Я пил молоко – оно было сытнее мяса, слаще меда.
МАНФРЕД. Но почему ты плачешь?
ЗИГФРИД. Это был прекрасный сон. Я был в нем сын, любимый сын и мне совсем… совсем мне не хотелось войн.
МАНФРЕД. Ты трогаешь мне сердце, Зигфрид. Как всегда. Однажды ты проник в него, как в дом, и никогда уже не покидал.
Манфред приближается к Зигфриду, чтобы обнять его, но Зигфрид меняется в лице, утирает слезы и принимается начищать меч.
ЗИГФРИД. Все это блажь! Ребячество! Какие сны, когда нас ждет большое дело? Сегодня день, которого я ждал всю жизнь. Он требует, чтобы я мужеством и жестью скрепил сердце.
МАНФРЕД. (в сторону) Твой последний день. (Зигфриду) Тогда пора. Не медля ни минуты. Путь долог, как отцовский долг. Но вот меч… боюсь, его ты взять не сможешь.
ЗИГФРИД. Почему?
МАНФРЕД. Во-первых, он громоздок и тяжел, а нам с тобой тащить из лесу лодку. Во-вторых, таким мечом легко спугнуть Оделию.
ЗИГФРИД. Но я бы мог его нести на поясе! Потом: кто знает, что нам встретится в пути? А вдруг придется защищаться?
МАНФРЕД. Твоего кинжала хватит, уж поверь. Спрячь меч под деревом. Его никто не потревожит.
Манфред и Зигфрид идут по лесу.
МАНФРЕД. Какой красивый, плотный лес. Не знаешь, отчего мы никогда сюда не забредали?
ЗИГФРИД. Какая разница куда идти, когда нет цели? Ох! Смотри какое дерево! Оно мне снилось! Манфред, это Юдин лес!
МАНФРЕД. Что?
ЗИГФРИД. Это Юдин лес! Мне снилось это место! Где-то здесь меня нашел тот бородатый мужичок из сна. Я был совсем мальчишка, я лежал без сил, он взял меня под кроной этого разлапистого клена и предал груди.
МАНФРЕД. Ты фантазер, мой Зигфрид, – ты ли это?
ЗИГФРИД. (обходит дерево кругом) Быть может, он еще сидит здесь?
МАНФРЕД. Зигфрид, это было сном. Очнись!
ЗИГФРИД. Да, но… Бывают ли такие совпадения? Я бы остался здесь, я бы дождался.
МАНФРЕД. Для чего? Зачем?
ЗИГФРИД. Я бы спросил, кто он и почему кормил меня тем сладким молоком.
МАНФРЕД. Вернешься – спросишь. А сейчас нам надо уходить. Почти дошли до лодки.
Находят лодку и несут к озеру.
Признаться не отнять мою любовь являться
персонажам в их блаженных снах.
Они становятся растеряны, игривы.
Наверно, это все желание являться в сны людей
и проповедовать им, что они должны проснуться.
Все от незнания, зачем я сам живу, пишу.
Слова мои – снотворчество, столоверченье.
Ведь мне служить умéршим дольше, чем живым.
Вот почему я так дышу неровно к мертвецам.
Манфред и Зигфрид плывут в лодке сквозь туман. Манфред гребет, Зигфрид вглядывается в горизонт.
МАНФРЕД. Что видно?
ЗИГФРИД. Не поверишь. Мне виднеется лишь страх.
МАНФРЕД. Страх? Страх чего?
ЗИГФРИД. Мне страшно соскользнуть.
МАНФРЕД. Ты выдающийся пловец.
ЗИГФРИД. Но эти воды кажутся мне вязкими. И кажется, что если соскользну… не выплыву из молока тумана.
МАНФРЕД. Неужто ты, прославленный боец, великий воин – и боишься смерти?
ЗИГФРИД. Ты прав, я резал волей и колол, как Нотангом. Но меч мой не при мне, и вдруг сейчас победы над драконами и армиями негодяев мне видятся пустою славой. Я воевал всю жизнь не с теми. И не видел, что желанное всегда под носом. Что-то чувствую, но не могу понять, что за желанное?
МАНФРЕД. Под носом – рот. А все твои драконы – колкие слова, которыми ты истязал мне сердце!
ЗИГФРИД. Что с тобой? Ты неспокоен, Манфред?
МАНФРЕД. Ничего. Лишь пребываю в полном отсутствии духа. Ты скоро встретишься с Оделией, и песня будет спета.
ЗИГФРИД. Боишься, что я позабуду нашу дружбу?
МАНФРЕД. Нет, все не о том… Зигфрид, хочу тебя обрадовать! У Фауста ведь не было кольца, но был волшебный порошок. И умирая, он сказал, что если его вдохнуть, все мечты на краткое время станут явью. Ты сможешь исполнить свое желание.
ЗИГФРИД. (в восхищении) Ай да старик! Я знал, что он колдун. Дай мне скорее порошок.
МАНФРЕД. Постой, не время. Я хотел спросить. Скажи мне, Зигфрид, ты действительно считаешь, мы в том мире, где убийство – это благо?
ЗИГФРИД. Я не философ, но сейчас мне кажется, что все, что есть, – то благо.
Мой бедный Манфред, что ж меня томишь?
Пусти. Не до тебя. Сейчас такое
свершается, что от себя не утаишь.
Лодка вплывает в лежащие на воде книги. Книг очень много, движение затруднено. Зигфрид вытаскивает одну.
ЗИГФРИД. Ты грамотный? Прочти.
Протягивает книгу Манфреду. Манфред читает.
МАНФРЕД. Тут пишут о тебе.
ЗИГФРИД. Что пишут?
МАНФРЕД. Россказни. Пустое. (бросает книгу за борт)
ЗИГФРИД. (вылавливая еще одну) А в этой?
МАНФРЕД. (листает) Пишут обо мне.
ЗИГФРИД. Прочти.
МАНФРЕД. Не буду. (бросает книгу за борт и берется за весла) Думаю, тебе неинтересно.
ЗИГФРИД. Ты никогда мне не рассказываешь о себе.
МАНФРЕД. А ты не спрашивал.
Зигфрид вылавливает еще одну книгу и рассматривает ее.
ЗИГФРИД. Ты думаешь, все эти книги писаны о нас?
МАНФРЕД. Все книги вообще – о нас. О том, как разрушительны желания. Надеюсь, что теперь настанут времена, когда до книг не будет никакого дела.
ЗИГФРИД. Мне кажется я начинаю понимать, что происходит. Все эти книги. Для кого? Они печатают быстрее, чем сжигают.
МАНФРЕД. Они печатают, быстрее, чем читают. А это – как завести собаку и не выпускать ее из будки.
ЗИГФРИД. Как завести коня и до смерти держать на привязи. Животное хиреет, бесится, впадает в ступор… Это так жестоко!
МАНФРЕД. Мир без движения сжирает сам себя. Я знаю это, как никто другой…
ЗИГФРИД. Не по себе становится от этих мыслей.
МАНФРЕД. А ты не думай их. Мечтай грядущей встречей.
ЗИГФРИД. Манфред, ты всегда найдешь слова для буйного ума. Тебе бы сочинять стихи.
МАНФРЕД. Ты ведь считал, что это вредно?
ЗИГФРИД. Знаешь, когда душа поет, ее непросто замолчать. Другое дело – танец.
Вечереет. Манфред и Зигфрид подплывают к месту, где должна появиться Оделия. И она появляется и танцует. Манфред бросает весла. Лодка медленно приближается к Оделии.
Танец Оделии.
Манфред и Зигфрид подплывают совсем близко. Оделия танцует на небольшом островке.
ЗИГФРИД. Мои доспехи достаточно начишены? Они блестят, как солнце? Восхищают? Поражают?
МАНФРЕД. Да, Зигфрид, все блестит, как никогда.
ЗИГФРИД. Давай сюда свой порошок! Он мне поможет сбыться!
Манфред дает Зигфриду черничный яд. Зигфрид вдыхает его весь.
ЗИГФРИД. Нет и не будет лучшего товарища, чем ты, мой Манфред! Если бы меня забрали в смерть, я никого бы не избрал себе в попутчики, кроме тебя! Прими мое рукопожатие! Дай обниму тебя, как брата!
МАНФРЕД. (со слезами на глазах) Только лишь?.. Хотя кто смеет пожелать от великого героя большего?
Оделия заканчивает танец. Зигфрид выходит на островок и встает перед Оделией на колено. Она его не замечает. Он пробует коснуться ее платья, но рука проходит мимо. Оделия оказывается голограммой.
ЗИГФРИД. Оделия, душа моя, отрада, горний свет! Оделия, любовь моя небесная, я здесь, твой Зигфрид, весь в сиянии доспехов! Я пришел к тебе! (вытаскивает из глазницы стеклянный глаз) Оделия, услышь меня, я знаю, ты слепа, возьми мой глаз, прозрей! Сейчас это возможно!
Манфред тихо вылезает из лодки, подкрадывается сзади и вытаскивает кинжал из ножен Зигфрида. Зигфрид оборачивается. Манфред ослепляет Зигфрида! В ужасе отходит, роняя нож. Зигфрид на корточках шарит руками по земле, ища Манфреда. Он истекает кровью, но не кричит, не плачет.
Зигфрид. Как же? Как же? Я так счастлив…
МАНФРЕД. О, Зигфрид! Бедный Зигфрид… Ты сейчас умрешь, но прежде я хочу забрать твои глаза, которые меня не замечали! Которые не видели моей любви! Какой же ты герой, когда слеп к истине? Когда тупая слава тебе застила взор! Я был готов у ног твоих до умопомрачения тереться, как собака, верная, как тень. Ты променял меня, единственного человека, которому ты нужен был как человек, на глупую фантазию, издевку для воображенья! Теперь с Оделией вы встретитесь в ненужной слепоте на том – не этом свете!
ЗИГФРИД. Но, Манфред… как же? (в небо) Я пригрел змею, но я так счастлив!
Зигфрид теряет силы и умирает.
МАНФРЕД. Боишься смерти? А не бойся! Ты не знаешь смерти. Твоя змея – всего лишь длинная веревка.
Зигфрид умирает. Оделия пропадает. За нею Манфред замечает даму в черном и в овальной шляпе. Манфред идет к ней.
Внезапно небо темнеет, на озере поднимается шторм. Манфред мечется между дамой и лодкой. Остров заливает волнами, с неба падают кости, клавиши, перья – все белые. Лодка переворачивается. Дама недвижима. Лица ее не различить под полями шляпы. Уровень воды поднимается.
Манфред садится рядом с телом Зигфрида, гладит его по голове.
Что может быть для воина трагичней,
чем умереть вот так… Вне поля боя.
Так будь, как все. Мы все уйдем по одному.
Пусть нам дано чуть больше, чем
мы можем вынести. Иначе для чего
нужна надежда? Для чего тот человек,
который первым подчинил огонь,
был в точности таким, как я,
скажи мне, Зигфрид? Если это так,
тогда никто не может назван быть героем.
И зуд тревоги, сызмала знакомый мне,
и сладкий яд тщеславия, тебе знакомый, –
все лишь обличия гордыни недолюбленных сынов,
враги для призрачного зова!
Когда я глажу локоны твои, во мне
ни страха, ни сомненья, ни тревоги.
Я словно тот, кто подчинил огонь.
Тогда зачем я за тебя сражался с миром?..
Безумный Зигфрид Манфреда безумием убит!
Вода становится все выше, Манфред держит голову Зигфрида над водой.
Я не умею плавать, ты же знаешь, Зигфрид?
Мне остается раствориться, стать пейзажем – вот
свобода Манфреда от Манфреда, само…
Вода прерывает Манфреда.
Шторм затихает, вода уходит, смывая тела героев. На острове появляются дети, которые играют в песок, бумагу и разные простые вещи.